Профайлы и интервью — Большое интервью с Greg Minnaar

Автор подкаста Gypsy Tales Джейс Макалпайн поговорил с Грегом Миннааром — четырёхкратным Чемпионом Мира, победителем 22 этапов Кубка Мира и главным долгожителем скоростного спуска. Получилось большое путешествие от мотокроссового детства в Питермарицбурге и одиноких первых сезонов в Европе до Honda RN01, золотой эпохи Santa Cruz Syndicate и новой роли руководителя Norco. Про талант и уверенность, соперничество с Сэмом Хиллом, Аароном Гвином и Лоиком Бруни, убитое плечо, поздний диагноз СДВГ, цену Чемпионского эго и две совершенно разные победы на Чемпионате Мира и в Валь-ди-Соле — под катом.

Наверное, в 1997-м или 1998-м, когда я проводил первый сезон среди юниоров. Глен (Glen Jacobs — внесён в зал велосипедной славы, фрирайдил ещё до появления самого понятия, один из пионеров постройки флоу-трейлов) уже строил невероятные трассы и вообще много делал для MTB. Почему-то южноафриканцы и австралийцы за границей всегда легко находили общий язык. Может быть, дело в общем британском наследии, мясных пирогах или похожем чувстве юмора. Но, думаю, главное в другом: нам всем приходилось очень далеко уезжать из дома, чтобы пробиться в Европе или Америке. Рядом не было старых друзей и мы собирали свою компанию из людей с похожим опытом.

Огромное. Глен дал мне VHS-кассету и я снова и снова смотрел, как профессионалы ездят по миру, катаются и дурачатся. MudCow показывал не просто спорт, а целую культуру весёлых отщепенцев — примерно как Crusty Demons of Dirt в мотокроссе. Там были Майкл Роннинг, Скотт Шарплз, Шон Маккэрролл, а позже появился Сэм Хилл. Для меня это и было мечтой о профессиональной жизни. Влияние Глена на культуру MTB в Кэрнсе и на весь спорт вообще сильно недооценено.

Да, отец стоял у истоков BMX в Южной Африке, но сам гонял на кроссаче. В три или четыре года мне подарили BMX, а я расплакался: хотел мотоцикл, как у папы. На BMX я не мог переехать трамплины и не особенно радовался. А в четыре с половиной года на ярмарке попробовал маленький мотоцикл, сразу поехал сам и после этого начал заниматься мотокроссом.

Конечно. В Питермарицбурге тогда была сильная мотокроссовая школа, рядом росли очень быстрые ребята. Но со временем они становились заметно сильнее меня: я ездил в основном по выходным и недостаточно катался. Я до сих пор стараюсь кататься раз в неделю, когда бываю в Южной Африке, а работа на велосипеде потом даже помогла мне лучше понять сцепление и прохождение поворотов на мото.

Потому что им можно было заниматься самостоятельно. Для мотокросса нужны родители, подготовленный мотоцикл и поездка на трассу. А с велосипедом я мог сам уехать в лес, накопать трамплинов и кататься сколько хотел. Когда отец купил веломагазин, времени на семейные выезды стало ещё меньше, зато велосипеды всегда были рядом. Так навыки постепенно накопились и привели меня к гонкам.

Не настолько уверенно, как ты. Я всегда любил соревнование: даже в гольф не могу играть просто так, обязательно должен быть победитель, хотя обычно проигрываю я. Но в мотокроссе мне не хватало уверенности, что я способен добраться до топа. На даунхилльном байке она была. Я мог увидеть большой гэп, понять риски и всё равно чувствовал, что навыков достаточно для прыжка. Возможно, талант — это не только техника, а ещё способность поверить, что конкретная задача тебе по силам.

Бывают периоды, когда ты поздно ложишься, хорошо проводишь время, но всё равно выигрываешь и чувствуешь себя неуязвимым. В этом есть доля самоуверенности: ты просто знаешь, что всё получится. Такое состояние трудно вызвать специально и невозможно удерживать вечно, но когда попал на эту волну, остановить тебя очень сложно.

У юных катальцев ещё нет большого багажа последствий. Они не успели много раз упасть и поэтому вдвойне рьяно катают, имеют странные траектории и огромную уверенность, даже если байк настроен неидеально. Иногда это заканчивается плохо, но именно такие люди двигают спорт вперёд и заставляют опытных гонщиков перестраиваться.

Не думаю, что у меня вообще было ощущение безусловного превосходства. Мне всегда казалось, что у других больше чистого навыка. Поэтому я не пропускал тренировки, много работал и старался закрыть каждую мелочь. На трассе точно знал, где могу ехать выше своего обычного уровня, а в местах, которым не доверял, немного сбрасывал. Если везде ехать лишь на 100%, я бы не выигрывал — приходилось находить участки для 110%.

Быстрые, открытые секции. Я старался упрощать трассу: вместо сверхточной внутренней траектории мог раньше затормозить, сильно прокачать контр и сохранить скорость. Я выше и тяжелее большинства соперников, поэтому внешние траектории естественно работали для меня лучше. На коротких 26-дюймовых байках мне было трудно поместиться между колёсами так же хорошо, как более низким райдерам.

Сэм Хилл. Он пришёл с другим стилем и выбирал безумно узкие внутренние траектории. На тех велосипедах, покрышках и подвесках он ездил так, как люди ездят сейчас. Иногда на тренировке Сэм проходил самый неудобный участок с анти-уклоном по кромке, а ты стоял и думал: это действительно его траектория или он просто хочет залезть мне в голову? В девяноста девяти процентах случаев в голову он всё-таки залезал.

Я не обладал его точностью и чаще пытался отвечать скоростью на внешней траектории. Но Сэм заставил меня менять подход. Он адаптировался и к физически сложным трассам: когда такой райдер ещё и выиграл в Форт-Уильяме, стало ясно, насколько он универсален.

Может они помогали удерживать те траектории. Я сам на топталках сразу начинал выставлять ногу, срывать повороты и воспринимать всё как развлекательное катание. Контакты, наоборот, успокаивали: раньше тормозишь, едешь плавно и собранно. Сэм появился в эпоху обтягивающих комбинезонов и контактных педалей — в огромных штанах и на топталках. И всё равно доминировал. При этом ради физически сложных трасс ему пришлось стать намного сильнее и он это сделал.

Да. Он принёс совершенно другой темп: раньше на трассе можно было найти место, чтобы перевести дыхание, прокрутить ноги и подготовиться к следующей технической секции. С Аароном стало ясно, что теперь надо атаковать от старта до финиша. Он мог выиграть пять Кубков Мира подряд, и мне, уже тридцатилетнему, снова пришлось переучиваться.

Нужно было сделать байк жёстче и спокойнее, замедлить подвеску, поработать над положением тела. На одной гонке в Австрии я финишировал третьим или четвёртым, но на нескольких секциях велосипед невозможно было удержать — он отпрыгивал, а я просто держался, как пассажир. Это показало, что контроль нужно искать и в настройке, и в физической подготовке. Позже переход на 29-дюймовые колёса тоже помог и наверняка продлил мою карьеру.

Определённо. Когда-то американская серия NORBA была настолько важна, что Кубок Мира подстраивался под неё. В 2004 году я лидировал на КМ, но Honda отправила меня на пересекавшиеся по датам американские старты. Потом этот центр силы ослаб. Аарон снова дал американским детям пример человека, который способен побеждать лучших. Чтобы появилось следующее поколение, всегда нужен такой ориентир, и сейчас результат этой работы уже виден.

Наверное, Лоик Бруни. Он сочетает французскую дотошность с редкой открытостью и лёгкостью. Вокруг него много лет работает одна команда и вместе они выстроили очень сильную программу. Во Франции вообще есть большая цепочка Чемпионов и понятное доказательство для молодых: если эти люди смогли, то можешь и ты.

На своём первом Кубке Франции я финишировал примерно третьим среди юниоров. Ребята спросили: «А какой у тебя scratch?» Я даже не понял вопрос. Им было неинтересно место в возрастной категории — они хотели знать результат в абсолюте. С детства ты сравниваешь себя не с ровесниками, а со всеми взрослыми гонщиками. Думаю, эта культура многое объясняет.

Да. В девятнадцать лет перед последним этапом нас разделяли примерно восемнадцать очков и мне нужно было обыграть его и в квалификации, и в финале. Я нашёл траекторию по скосу с прямым съездом с большой скалы, которую больше никто не ехал, и выиграл общий зачёт. Николя был невероятно точным: он знал, где именно взять нужные секунды. Я, наоборот, не любил слушать промежуточные времена, потому что до финиша сам не знал, что способен выдать.

Он тестировал байки с телеметрией ещё в девяностых, строил собственные проекты, а потом ушёл в ралли. Его называли ET (Из фильма Спилберга «Инопланетянин» — Extra-Terrestrial), и он действительно выглядел инопланетянином: свой байк, своя подвеска, абсолютная концентрация на Чемпионатах Мира.

В юниорах я не был суперзвездой. Лучший результат на Чемпионате Мира — шестое место. В первый сезон в элите я стал примерно десятым или одиннадцатым, а во второй выиграл общий зачёт КМ. Всё пришло так быстро, что показалось лёгким. Я даже думал: Чемпионат Мира взять проще, ведь там нужна всего одна удачная гонка. А уже на следующий год получил пощёчину — кажется, за весь сезон был лишь один подиум.

Добраться до вершины оказалось проще, чем удержаться. Моя карьера шла волнами: отличный год, затем более слабый, потом возвращение. Я никогда не доминировал много сезонов подряд. Наверно именно это сохранило интерес на столь долгий срок — каждый раз приходилось копать глубже и снова искать путь наверх.

Я ездил национальную серию — и кросс-кантри, и даунхилл, потому что там уже выступала сестра. В 1997 году в Южную Африку приехал Кубок Мира. По возрасту мне не хватало года, но UCI разрешил стартовать как одному из сильнейших местных юниоров. Я стал 51-м. На следующем этапе в 1998-м объехал нескольких заметных гонщиков, и Мартин Уайтли (Martin Whiteley — один из самых известных и влиятельных менеджеров, рулил командой Trek в эпоху Гвина) сказал отцу, что мне нужно в Европу.

UCI как раз запустил программу развития: ни один африканский гонщик ещё не брал медаль в велодисциплинах и федерация хотела это изменить. Родители заложили дом, чтобы оплатить дорогу в Европу, а программа помогала перемещаться между французскими кубками и другими гонками. Без этой поддержки моя карьера, скорее всего, не состоялась бы.

Нет, они тогда не сказали. Давление и без того было огромным. Всё казалось чужим: другая еда, языки, холод, дождь. Однажды сидел в квартире и по дорогому международному телефону пытался узнать у мамы, как сварить рис. Интернета и видеозвонков не существовало. Иногда по несколько дней ни с кем нормально не разговаривал и думал, что не выдержу Европу.

Очень близко. С национальной командой всё было легко: рядом знакомые люди, вы вместе едете на Чемпионат Мира. В одиночку — совсем другое. Южноафриканский паспорт требовал виз почти для каждой страны, на границах менялась валюта, а международные медиа рассказывали прежде всего о британцах, американцах и европейцах. Южноафриканцам, австралийцам и новозеландцам было трудно даже получить внимание.

Мы ещё совсем немного разминулись с эпохой, когда южноафриканские спортсмены из-за санкций вообще не могли выступать за рубежом или сталкивались с протестами на старте. По сравнению с ними мне повезло, но изоляция всё равно была настоящей.

Именно. На одном Чемпионате Мира в Испании я уже выступал за британскую Orange, когда приехала сборная Южной Африки с Эндрю Нитлингом (даунхилльщик) и другими ребятами. Я так соскучился по родной речи, что потратил призовые и повёл всех в паб. Не хотел, чтобы вечер заканчивался, потом заблудился в курортном посёлке, не нашёл отель, взломал грузовик команды и уснул внутри. Утром механики пришли готовиться к тренировке, а я лежал в кузове и ещё должен был разыскать экипировку.

Такой была эпоха: много гонялись и много веселились. Сейчас спорт стал профессиональнее и это хорошо, но умение выключаться по-прежнему необходимо. Нельзя постоянно быть включённым на сто процентов.

В первый элитный сезон команда оплачивала всё после моего приезда в Великобританию, но зарплаты ещё не было. Чтобы заработать, я утром развешивал ценники на одежду и аксессуары на фабрике Animal, после обеда тренировался, затем уезжал на гонки и получал бонусы за результаты. В команде были Тим Понтинг, Робин Китчен и Стив Гилл. Со Стивом мы постоянно прыгали дёрты, и всё стало весёлым. Тогда я понял, что это жизнь, с которой справлюсь.

Мартин Уайтли ушёл из UCI и собрал международную команду с гонщиками из разных частей света. Африканец был одним из необходимых элементов. Были Мик Ханна, японские райдеры Ноки Идэгава и Дайсаку Канэко, Мисси Джов, Марио Сана и другие. Я остался на знакомом Orange, выиграл КМ, и сезон получился прекрасным. Но Global Racing просуществовала всего два года: после экономического спада многие команды исчезли.

Простой и хороший для своего времени. Трассы требовали больше педалирования, а байк был лёгким и эффективно разгонялся. По мере того как его делали длиннее, я начал терять удобное положение и заваливаться назад. После трёх лет на Orange перешёл на Haro, который по сути был близок к Intense M1. Но именно на Orange я выиграл тот первый Кубок мира у Николя Вулье.

В то время 222-й идеально подходил моему стилю езды, так как у меня не было той силы и мощи, которыми обладали другие райдеры. Я чувствовал, что он создан для меня. Помню, как мой механик, Майк, обнаружил трещину в моей раме на КМ в Капруне, Австрия. Наши рамы были легче серийных и я помню, как пересел на запасную серийную раму. Она просто не ощущалась так же, поэтому я в итоге вернулся к треснувшей раме. Я ездил на этой раме до конца сезона

Да. Перед показательным противостоянием с Нико во Франции мы тестировали удлинённый прототип Orange на очень техничной трассе. Я упал и увидел, что плечо буквально уехало в грудь. Люди пытались вправить его ногой в грудную клетку и тянули руку, но ничего не вышло. Пришлось ждать врача и обезболивание.

Операцию тогда не сделали и все ранние 2000-е плечо постоянно вылетало. В Канаде оно выпало в последней секции гонки, где победил Сэм Хилл. Я махал рукой, пытаясь вернуть сустав, съехал с трассы, расслабился и плечо встало. Вернулся на трассу и всё равно финишировал вторым.

Тогда не было убедительного решения. В мотокроссе люди делали операцию, а затем повторяли её снова и снова. Я не знал ни одного успешного примера, пока Гарет Суонепул (Gareth Swanepoel — южноафриканский профессиональный мотокроссер) не рассказал о своём южноафриканском хирурге. Может из-за плеча я упустил победы в лучшие годы, но неудачная ранняя операция могла, наоборот, сократить всю карьеру.

В начале 2007-го я гонял эндуро. Плечо вылетело четыре раза за один заезд: я вправлял его, возвращался на вторую позицию, снова вывихивал и продолжал, пока даже маленькая кочка не закончила гонку. Врач сказал, что нужна операция и три месяца восстановления, но до MTB-сезона оставалось восемь недель, поэтому я снова выбрал укрепление мышц и специальную стяжку вокруг груди.

На Чемпионате Мира в Форт-Уильяме я упал в грязном лесу, добрался до финиша четвёртым, а знакомый заметил, что из спины торчит кость. Плечо вывихнулось в другую сторону, лопатка была сломана. Даже тогда я не хотел наркоз: заканчивался проект Honda, впереди был последний командный ужин, и мне обязательно хотелось успеть. После этого уже пришлось восстанавливать ротаторную манжету и заново крепить сухожилия.

Только в 42 или 43 года. Раньше диагноз уже звучал, но сначала врачи лечили депрессивные симптомы и этот опыт оказался ужасным: занимались последствиями, а не причиной. Позже специалист быстро понял, в чём дело. Я всё равно сомневался в постоянном приёме таблеток, много читал и в итоге решился. Начал с небольшой дозы и разница была огромной.

Раньше день пролетал на полной скорости: начинал множество дел и почти ничего не завершал. В гонках существовал понятный распорядок — тренировка, трасса, старт, — поэтому расстройство частично скрывалось. Когда я взялся руководить командой и понадобилось планировать, отвечать спонсорам, сидеть за компьютером и доводить задачи до конца, проблема стала очевидной.

Теперь проще обрабатывать информацию, раскладывать её по полкам и справляться с эмоциями. Я меньше полагаюсь на кофе и могу спокойно заняться задачей, которая раньше вызывала тревогу. Возможно, результаты гонок не изменились бы, но весь путь к стартовой будке был бы приятнее. Жалею, что не разобрался раньше.

Вполне. Мы (СДВГшники) умеем гиперфокусироваться, особенно на сильных ощущениях, но трудно пройти скучный путь до этого состояния. Открываешь компьютер, идёшь за кофе, видишь мяч, пинаешь его, встречаешь друзей, возвращаешься и уже не помнишь, зачем включал компьютер. Экстремальный спорт даёт мозгу интенсивность, которую трудно найти в обычных делах. Это может быть преимуществом на велосипеде, но мешает следовать процессу вне трассы.

Мой бывший партнёр по Global Racing Ноки Идэгава помогал Honda разрабатывать байк в Японии. В Канаде я увидел прототип, сел на него и сразу сказал: каретка слишком высокая, стакан слишком тупой, короны недостаточно жёсткие. Honda планировала международные гонки и предложила тест. После нескольких заездов я перечислил всё, что надо изменить и инженеры реально это поменяли.

Изначально это был маленький внутренний проект двух инженеров, любивших MTB. Они построили велосипед с коробкой передач, а затем программа выросла. В какой-то момент у Honda были сложности в других видах автоспорта, а горный велосипед побеждал и внутри компании проект стал заметнее, чем кто-либо ожидал.

Мы испытывали карбоновые штоки вилки и электронные блокировки подвески, некоторые идеи перекочёвывали в другие гоночные программы. Главное — Honda принесла в MTB другой уровень тестирования. С первого заезда надо было отдельно оценивать управление, торможение и каждый узел. Сначала строили максимально жёсткую раму, затем последовательно смягчали её, находили нужный баланс и на основе этого делали гоночную версию.

Он был лёгким, хорошо педалировался, имел отличную подвеску и в целом был очень сбалансированным. Но существовал серьёзный минус: потери на цепях и коробке. В накате возникало лишнее сопротивление, тогда как обычный байк катил быстрее. Электронными блокировками мы пытались вернуть часть проигранного разгона. Это не был безусловно идеальный велосипед, но он позволил раздвинуть технологические границы.

Первый же КМ на этом велосипеде я выиграл и возглавил общий зачёт — после чего всё равно пришлось ехать в США на NORBA. Команда была фантастической, инженеры невероятно увлечёнными. Когда Honda закрыла программу, взрослые мужчины плакали: они пришли в новый спорт, создали особенный байк, победили, а затем всё внезапно закончилось. У меня остался один RN01, кажется, ещё один хранится в музее. Даже сегодня снимаешь его со стены, а он выглядит современно.

На следующем КМ я был весь перебинтован и смотрел гонку. Там познакомился с Робом Роскоппом, владельцем Santa Cruz. Мы выпили несколько кружек и хорошо поладили. На следующий сезон у меня не было команды, а состояние плеча оставалось неизвестным. Роб всё равно предложил шанс. Операция прошла успешно, и 2008-й снова стал отличным годом.

Глубокое понимание тестов и желание делиться этим подходом. С инженерами неизбежны столкновения: райдер описывает ощущение, инженер защищает расчёты, перевести одно на язык другого трудно. Роб много делал, чтобы сгладить отношения. Это было особенно важно, когда мы переходили на карбоновые даунхилльные рамы и колёса и вместе учились управлять жёсткостью материала.

Рядом были Стив Пит, Натан Ренни и совсем молодой Джош Брайселанд. Со Стивом мы знали друг друга с 2000 года и много тренировались вместе. Несмотря на соперничество, честно подсказывали траектории: если внешний радиус был быстрее, никто не скрывал. Однажды в Форт-Уильяме трое гонщиков команды попали в пятёрку — невероятный результат.

Позже ездили я, Стив и Джош. Составы менялись, но сила заключалась не в одном лидере, а в фундаменте команды. Это не была «команда Стива» или «команда Грега». Каждый мог развивать собственную программу, но общая система оставалась устойчивой.

Если всё внимание, развитие байка и решения уходят одному человеку, остальные чувствуют себя второстепенными. Начинаются конфликты между людьми, которые и без того вынуждены месяцами путешествовать вместе и не выбирали друг друга. А у любого лидера бывают плохие сезоны. Сильная основа даёт ему возможность оттолкнуться и вернуться, одновременно позволяя другим расти. Syndicate понимала это лучше многих.

Да. После завершения карьеры я перешёл к руководству командой и последние полтора года строю привлекательный проект: хорошая атмосфера, сильные партнёры и реальная возможность выигрывать. Тогда лучшие райдеры сами хотят к тебе прийти. Подписание Adidas важно не только для нас: большой бренд показывает интерес ко всему даунхиллу. Я чувствую ответственность за то, что они поверили в наше видение.

Очень приятно, хотя нельзя навязывать гонщику: «Я бы сделал вот так». Нужно понять его состояние и предложить то, что поможет именно ему. Например, человек падает в каждом грязном заезде, потому что нервничает и всё сильнее разгоняется. Ты смотришь видео и говоришь: чтобы стать быстрее, сейчас нужно ехать немного медленнее. Он успокаивается, перестаёт бороться с трассой и побеждает. Такие моменты очень ценны.

Но сама работа оказалась намного тяжелее гонок: полтора года я провёл за компьютером больше времени, чем за всю предыдущую жизнь. Теперь говорю райдерам: продлевайте карьеру сколько можете — выигрывать гонки проще, чем руководить командой.

Придётся это признать, хотя теперь моя жена сможет выигрывать все наши споры. Да, чтобы выступать на высшем уровне, нужно принимать решения в свою пользу и приносить жертвы. Только теперь я понимаю, сколько часов механики и весь персонал вкладывают за кулисами. Знай я это во время карьеры, гораздо эмоциональнее воспринимал бы каждый подиум и каждую победу.

Сначала ты готов отдать всё, лишь бы попасть в большую команду. Затем появляются спонсоры, деньги, внимание, незаметно рождается ощущение, будто тебе все должны. Если рядом нет честного друга или партнёра, способного сказать: «Ты ведёшь себя как идиот» — легко уйти в пике. Команды перестают хотеть с тобой работать, поддержка исчезает и талантливый спортсмен внезапно становится бывшим спортсменом.

Эго нужно на велосипеде: в стартовых воротах ты обязан верить, что лучший в мире. Но в боксах надо уметь его выключить и услышать механика. Мне повезло, что рядом были люди, которые могли меня поправить.

Нет. Бывало и наоборот: получал плохой результат, а по ощущениям думал, что выиграл. Однажды поднялся обратно и до темноты ходил по трассе, пытаясь понять, не пропустил ли целую секцию; возможно, там вообще была ошибка хронометража. После неудачной гонки я мог выпить пива, сесть на велосипед и два часа разбираться, что пошло не так.

Важно понять, почему ты злишься: потому что считаешь результат своей собственностью или потому что вложил огромную работу и не реализовал её? Профессиональному спортсмену платят за тренировки, а гонка — это удовольствие и соревнование. Если все подготовительные пункты закрыты, ты выходишь бороться, толкаться локтями и проверять предел, а итог не должен полностью определять счастье.

Пожалуй. Я хотел стать профессионалом и Чемпионом Мира, но не составлял большого плана на 27 лет. Вставал в половине пятого, чтобы потренироваться до пробок, делал работу и ожидал, что после этого смогу бороться за победу. Цели по пути менялись: выиграл Кубок — захотел Чемпионат Мира, затем следующий. Но большие победы скорее случались по дороге.

Я добился всего, чего хотел, а остальное накопилось вокруг этого. Если бы меня интересовала только эйфория на финише, столько лет не продержался бы. Нужно любить ежедневную подготовку.

Домашняя победа значит очень многое, но удовольствия почти не принесла. Питермарицбург — небольшой промышленный город, который называют «Сонная Лощина». Обычно оттуда уезжают, но я люблю это место: там хорошие MTB-трейлы, мотокроссовая трасса, там появились сильные спортсмены. Когда город получил Чемпионат Мира, все решили: Грег хочет победить — значит, Грег победит. Второго места не существовало.

Годом раньше, в Леоганге, я подумал: выиграю здесь, затем дома — будет три титула, и можно завершать. В 2012-м победил, поэтому к общественному давлению добавил собственный ультиматум. Это был самый тяжёлый старт в моей жизни.

Трасса имела очень быстрый разгон примерно до 85 км/ч, два больших стола и затем длинный плоский участок против ветра, который с нагревом поднимался из долины. Все строили лёгкие байки с большими колёсами. Мы оставили полноценный даунхилльный велосипед, но максимально облегчили его специальными тонкостенными покрышками Maxxis. Они были сделаны специально для этой гонки: отличный компаунд и протектор, но очень тонкие и лёгкие боковины — совсем не такие, как у обычной даунхилльной резины. У нас было всего шесть таких покрышек Maxxis.

Почти у финиша была каменная секция, которую я перепрыгивал целиком, но несколько раз чуть не долетал, ломал обод и пробивался. На трассе был настолько длинный плоский участок, что нам обязательно требовалось сохранить скорость. С обычной даунхилльной покрышкой, которая весила на несколько сотен граммов больше, я бы точно проиграл. На гонку приехал Джаред Грейвс — очень сильный и мощный, Мик Ханна тоже был настоящим зверем. Я бы проиграл им и другим сильным педаляжникам. Все считали таким и меня, хотя на самом деле это было не совсем так. В начале карьеры, когда на трассах появлялись педальные участки, все говорили: «Грег очень сильный». Я просто молчал и не разрушал этот образ. В действительности я никогда не выдавал в зале такие же показатели мощности, как многие другие гонщики. Я просто умел терпеть и выкладываться до конца.

Так что я сказал своему механику, Марши, добавить герметика: если пробьюсь в финале, доеду. Так и случилось — ударил колесо, сломал обод, но доковылял до финиша первым.

Насколько близко тогда подобрался Мик Ханна?

Меньше чем на полсекунды — это почти не второе место, настолько всё было близко. Я хорошо знал лес: там прошла моя первая MTB-гонка, там тренировался дома и жил меньше чем в километре. Но последним стартовал в самый сильный встречный ветер. Победа получилась из знания трассы, верного технического решения и огромного риска. После финиша я не устроил долгую вечеринку: заехал в KFC по дороге домой и рано закончил вечер.

Таких людей довольно много. Аарон Гвин тоже никогда не выигрывал Чемпионат Мира. Амари Пьеррон ещё один пример. Но Мик определённо входит в этот список. На его домашнем ЧМ в Кэрнсе мне было очень обидно, что он занял только второе место. Сам заезд я не видел, так как тоже стартовал. В заезде одна из спиц пробила ободную ленту и колесо спустило на последней части трассы. До этого у меня были хорошие промежуточные времена. Я готовился к финальной педаляжной секции и понимал, что именно там придётся бороться с Миком.

Потому что там было весело. Одна из самых жёстких даунхилльных трасс мира, Италия, и до моего сорокалетия оставался примерно месяц. Это был четвёртый титул, прекрасный день и несколько очень поздних ночей после него. В Питермарицбурге я обязан был победить. В Валь ди Соле получил возможность просто снова сделать это на пределе в почти сорок лет. Эти победы дороги по совершенно разным причинам.

Ты был одним из моих первых любимых гонщиков, поэтому этот разговор стал для меня исполнением давней мечты. Спасибо, что пришёл.

Спасибо, Джейс. Было здорово!

Оригинал интервью для тех, у кого есть лишние 3 часа. Там сильно больше подробностей, вообще приятно послушать.